О белорусском драконе (литературка)
Этой зимой был объявлен интереснейший ликонкурс - история создания одной картины. Я так вдохновилась! А ни картин, ни историй не знаю. Тогда я замычала "ммммм", чтобы в голову пришла мысль под шумление буддистское. Мысль нацепила красную розу Ланкастеров, обозвала меня йоркской собакой, и ушла в сад.
- И? - спросила я у себя.
- Ну.., - ответило мне в голове то, что осталось, и показало картинку.
Сине-зеленый дракон. Красоты неописуемой. Понятия не имела тогда, что я вижу, но стала гуглить приметы видения. И в результате нашла увиденную в голове картину, и познакомилась с её художником. И написали мы с фон Шпее рассказ. Но на конкурс отсылать не стали. Слишком хорошо получилось. Для себя оставили, доставать и любить.
Потому что искренне влюбилась я в этого художника. И в Город его. Ниже будет этот рассказ - история одной картины, написанной в Витебске. Дракон Витебск - это такой дракон, которых я всего двух знаю, во всём мире. Дракон с Силой Среды. От осинки не родятся апельсинки, для появления особых людей, идей, вещей нужна среда. Город. Такая вот бывает странная сила.
Покинув (не по своей воле) Витебск, этот художник стал издеваться над всеми и калякать малякать, а Весьмир был счастлив от прекрасностей. А Мишенька страдал без дракона. Он вообще не мог без Витебска жить. Дракон Среды - это значит, что герои рождённые в таких городах, наживую привязаны пуповиной к своему дракону, живут в среде.
Что умеет Дракон Витебск? И какая от него польза? А что умеет аквариум? Без него умрёт золотая рыбка...
[Рассказик]
ЭТЮД В ШКАФОВЫХ ТОНАХ
Из-за угла Офицерской улицы дредноутом «Гросер Курфюрст» выплыла его тётушка. Далее пошли вместе.
Он сказал:
- Шкаф мы решили не покупать.
Повинуясь молчанию тётушки, он добавил:
- Жена против.
От услышанного тётушка остановилась. А он не заметил и пошёл дальше, произнося аргументы жены против шкафа. Мир легонечко, ненадолго задумался: треснуть уже наконец по швам, или подождать? И решил подождать. Целую секунду молчания птиц по всей планете никто не заметил, а она была.
- Мойша, - сказала тетушка, - я хочу немного пирожка.
Тётушка присела на первую попавшуюся лавочку, надеясь, что это-то он уж точно заметит! Сесть вот так - на первую попавшуюся лавочку! Но он с готовностью побежал за немного пирожком к пани Оршанской, благо такие пани всегда были поблизости от любых лавочек. Даже не спросил, с чем, - горько подумала тётушка. Вот так, именно так и умирают пароходы, совсем не так, как поезда. Пароходов меняют на мнение жены и даже не спрашивают, почему птицы не гавкали целую секунду! А ведь она растила того Мойшу, как себя!
Нет, мальчик не виноват. Он всего лишь женился, мы не можем ставить это ему в вину за смерть пароходов. Нет.
- С чем пирожок? - примирительно спросила тётушка.
- С грибами и калиной! - радостно ответил «мальчик».
Пароходы, прогудев на прощанье, бросились со скалы в глубокое синее море.
- А раньше ты помнил, что капусту я не ем...
- Это не с капустой! Это с грибами, я же сказал.
- Мелочи, мелочи, тлен, пустота, - сказала тётушка, рассматривая пирожок в бумажной полосочке, - Вопрос не в грибах, Мишенька…
И Мойша понял: это он! Самый большой, самый страшный монстр - Серьёзный Разговор!!! Мойша сделал глаза погрустнее, и присел рядом.
Вот, - подумал он, - я во всём виноват. В каждой малой букашке, что проклиная мою ногу, идёт к своей цели дольше, ибо нога моя препятствует ей, в каждом листочке дерева, что брезгует упасть на мои плечи и пропускает свой рейс на листопад, в каждом шорохе краски на лавочке – я виноват! Ибо ведаю, что творю, - пальцем её ковыряю! Виноват, виноват, виноват!
Он знал - действовать надо на упреждение и есть себя самому, успеть раньше, чем за него возьмутся его любимые женщины. Мойша достал внутреннюю ложечку и принялся с наслаждением себя поедать.
А любимых женщин у Мойши таки было: жена, мама, тетя, пять сестёр, дочь, и даже тёща. Мойша осознал, что перепутал порядок расстановки любимых женщин! Жена же идёт после мамы, такая диспозиция! Или перед мамой?
Виноват, виноват! В каждой слезинке каждого ребенка, виноват! Ибо противно богу смотреть на меня и он... тут Мойшу вырвала из бассейна с наслаждениями тётушка:
- ..не виноват…
- Что? – переспросил он.
- Ты не виноват, Мишенька. Тебе просто не хочется никого расстраивать. Ведь я же всё понимаю, ты добрый мальчик, а не эти Розенфельды, – и тут тётушка ударила из тяжёлого вооружения, - Мойша, если бы не они, ты не поменял бы своё имя на Марка!
Миша поднял взгляд от букашки в траве к дощатому забору напротив. Забор молчал. Свет бежал от забора, от домиков, и от козы, что щипала траву прямо у забора. Свет был гоним тучей, и там, над забором, козой, и домиками делалось потемнение лазури. Или глазури? Чистое небо ведь, как глазурь на фарфоре, и само небо, как чаша или блюдце из тонкого…
- … шкаф тебе нужен, а кроме меня никто не подумает, что тебе нужно. Ты о себе никогда не подумаешь, маме некогда о тебе подумать, Розенфельды тем более о тебе не подумают, а кто о тебе подумает?
Мойша-Марк слушал. Из слов тётушки выходила совершенно гениальная мысль: тётушка принимала на себя авторские права на Мойшу, с полным отчуждением Мойши от управления собой, как объекта пользования! Этакий, извините, лицензионный договор, по которому Мойша и думать о себе не мог, и не имел права. Более того, этого права он не мог предоставить и третьим лицам.
Тетушка продолжала говорить, упоминая его жену, но на месте жены Мойша теперь слышал "третье лицо". Стало понятнее и не так страшно.
- Твоё это третье лицо, - говорила тётушка, - считает, что твоя тётя желает сделать тебе плохо, а себе хорошо. Что твой шкаф нужен тёте, а не тебе. А тебе нужно только слушать, что тебе говорит третье лицо и радоваться! Но ведь и у радости должна быть совесть! У тебя не только жена и семья, Мишенька, у тебя книги. Ты взрослый человек и нажил книг на собственный, личный шкаф, как приличный человек. И третье лицо не должно вмешиваться в твоё счастье!
Вот оно, оказывается, в чём моё счастье, - обрадовался Мойша. Как хорошо, что мысли о себе я передал по лицензии тётушке! Теперь вот без всякого труда получил ответ на сложнейший вопрос.
Коза ела траву. Внутри козы была трава, как внутри тётиного пирожка капуста. И коза без этой травы внутри себя не была целой, как тесто само по себе не бывает пирогами с рыбой. Виноват, виноват! В мыслях своих предал тётушку свою! Наполнил в мыслях сейчас капустой пирожки её! И Мойша снова опустил взгляд в траву, где букашка ждала его и вернулась к мучениям своим, толкаясь в Мишин ботинок.
- … могли бы выделить тебе под шкаф целую комнату! – говорила тётушка.
Могли бы. Мойша занимает должность (тётушка права!), Мойша – клад, за который все вокруг должны отрывать себе руки и на коленях беречь его, а Розенфельдам он достался просто так (нельзя здесь возражать!), и ради них он приехал из Берлина (вообще-то из Парижа, но и тут нельзя возражать), а они молчат.
Всё было правильно и просто. Но если бы всё было так просто, небо не хмурилось. А оно хмурилось. Оно так решительно хмурилось, что свет бежал. В небе проступали точки от горя, тоски и нежной печали - то серые, то сизо-голубые с розовыми разводами. Это виноватые люди посылали небу своё раскаяние, и небо вмешивало его в тесто, из которого лепило свою красоту.
Мойша чувствовал себя в большой команде. Небо - не шутки, его в одиночку не сделать. Сахарно-карамельное небо влюблённые парочки дружно делают всю ночь. Чистое лазурное небо делают русские, раскинув руки посреди поля, или обняв берёзы. А Мишина тётушка с сестрицами регулярно делают небо с красивой сине-зелёной тучей, на которую Мойша с детства любил смотреть и ждал её. Главное, помочь небу вырастить такую тучу...
- И я тебе ещё, в тысячный раз говорю, и Сара с Розой тебе скажут: твоё третье лицо доведёт и тебя, и меня, и маму, и сестёр твоих до бесплатных коек у пана Кабардина. Шкаф ей не нравится! Да это же чистое, заточенное оружие в её руках - шкаф! Третье лицо специально не даёт мне уговорить тебя купить тебе шкаф! Чтобы ты страдал, чтобы я плакала, чтобы мама не спала, чтобы сёстры смотрели в окно с печалью в глазах. Вот чего добивается твоё третье лицо, Мойша, - тётушка говорила всё это, выставив вперёд руку с пирожком, как Цезарь свиток.
- Виноват, виноват, виноват - в такт качающемуся пирожку думал Мойша.
А небо в поисках вкусненького, нисколечко не стесняясь, плотоядно протянуло пальцы в Мишины мысли. Виноват, - заботливо раскаивался Миша. И молодец, – благодарило небо, облизываясь грозовой тучей.
- Тебе тётушка хотела посоветовать добро, нашла шкаф у пана Блеймана, за такие деньги, как он не хочет. Мойша! Или ты у нас теперь Марик? – брезгливо скривилась тётушка. Вот оно: самое больное. Марик! Виноват, виноват! Зачем сменил имя «под француза»? Зачем сделал больно …
Поднялся свежий ветер, из лавки вышла пани Оршанская.
- Ты опять кушаешь мальчика для его счастья, здравствуй, Фира! – здороваясь, подошла пани Оршанская. Но тётушка не увидела в пани Оршанской друга, а напротив:
- Тебе заплатили за пирожок, ты будь счастлива у себя дома, Роза, - ответила тётушка.
- Опять на шкаф уговариваешь? - спросила тётушку Оршанская.
Небо сытно растило тучу. Красивая туча медленно летела куда хотела, и была она двухслойная, как пирог. Светлое, хрупкое облако прижимало к себе тёмно-синюю грозовую тучу и парочка скоро начнёт искрить молниями от такого счастья, думал с улыбкой Мойша.
- Я не могу смотреть, как он спотыкается о книги! - говорила тётушка.
- А ты не ходи смотреть! – отвечала пани Оршанская, - ты будь счастлива дома!
И туча, наконец, пустила на землю дождь.
"Винова..", - оборвалась Мишина мысль. Тётушка бросилась к пани Оршанской, попытавшись утащить с собой Мойшу за руку, но он вырвался и побежал.
Дождик бежал за ним до самого дома, чтобы там, уже у подъезда, накрыть ливнем.
Дома Мойша с порога закричал жене:
- Бася! Доставай тот холст! Я знаю, как его переписать!
Жена торопливо крепила тот холст, Мойша разводил краски, руки дрожали. Картина четыре года ждёт, катается с ним в Париж и обратно, а надо было всего лишь набраться смелости и отказать тётушке! И выросла туча, и дала цвета, и руки дрожали, спеша, торопясь успеть, пока туча ещё стояла в небе. Его личная, собственная туча. Он сам вырастил её.
На холсте хрупкое, нежное, зелёное облако влюблено подхватило синюю тучку в кружевном воротничке и вместе они полетели над городом. Внизу остался и свет, и дощатый забор, и коза с травой, как пирожок с капустой, и сытый покупатель пани Оршанской.
- Опять чего-то не хватает, - сказала Бася, осматривая картину.
- Светлого неба не хватает, - нежно сказал Мойша, настойчиво направляя жену поцелуями в спальню.
Роскошное пасмурное небо за окном разочарованно отвернулось и хлопнуло перед Витебскими поэтами и художниками табличкой с крупным полнолунием. Всю ночь на чистейшем небосводе сияла громадная зеленоватая луна, а утром в свежеиспечённой картине красовался яркий свет под грозовым нарядным облаком. Свет обнимал забор, козу и облако.
- Марк Шагал, - мурлыкала, пробуя на вкус его новое, Бася, под поцелуями.
Небо за окном, над городом засахаривалось.
«Над городом», начертал в углу картины Мойша.
- И? - спросила я у себя.
- Ну.., - ответило мне в голове то, что осталось, и показало картинку.
Сине-зеленый дракон. Красоты неописуемой. Понятия не имела тогда, что я вижу, но стала гуглить приметы видения. И в результате нашла увиденную в голове картину, и познакомилась с её художником. И написали мы с фон Шпее рассказ. Но на конкурс отсылать не стали. Слишком хорошо получилось. Для себя оставили, доставать и любить.
Потому что искренне влюбилась я в этого художника. И в Город его. Ниже будет этот рассказ - история одной картины, написанной в Витебске. Дракон Витебск - это такой дракон, которых я всего двух знаю, во всём мире. Дракон с Силой Среды. От осинки не родятся апельсинки, для появления особых людей, идей, вещей нужна среда. Город. Такая вот бывает странная сила.
Покинув (не по своей воле) Витебск, этот художник стал издеваться над всеми и калякать малякать, а Весьмир был счастлив от прекрасностей. А Мишенька страдал без дракона. Он вообще не мог без Витебска жить. Дракон Среды - это значит, что герои рождённые в таких городах, наживую привязаны пуповиной к своему дракону, живут в среде.
Что умеет Дракон Витебск? И какая от него польза? А что умеет аквариум? Без него умрёт золотая рыбка...
[Рассказик]
ЭТЮД В ШКАФОВЫХ ТОНАХ
Из-за угла Офицерской улицы дредноутом «Гросер Курфюрст» выплыла его тётушка. Далее пошли вместе.
Он сказал:
- Шкаф мы решили не покупать.
Повинуясь молчанию тётушки, он добавил:
- Жена против.
От услышанного тётушка остановилась. А он не заметил и пошёл дальше, произнося аргументы жены против шкафа. Мир легонечко, ненадолго задумался: треснуть уже наконец по швам, или подождать? И решил подождать. Целую секунду молчания птиц по всей планете никто не заметил, а она была.
- Мойша, - сказала тетушка, - я хочу немного пирожка.
Тётушка присела на первую попавшуюся лавочку, надеясь, что это-то он уж точно заметит! Сесть вот так - на первую попавшуюся лавочку! Но он с готовностью побежал за немного пирожком к пани Оршанской, благо такие пани всегда были поблизости от любых лавочек. Даже не спросил, с чем, - горько подумала тётушка. Вот так, именно так и умирают пароходы, совсем не так, как поезда. Пароходов меняют на мнение жены и даже не спрашивают, почему птицы не гавкали целую секунду! А ведь она растила того Мойшу, как себя!
Нет, мальчик не виноват. Он всего лишь женился, мы не можем ставить это ему в вину за смерть пароходов. Нет.
- С чем пирожок? - примирительно спросила тётушка.
- С грибами и калиной! - радостно ответил «мальчик».
Пароходы, прогудев на прощанье, бросились со скалы в глубокое синее море.
- А раньше ты помнил, что капусту я не ем...
- Это не с капустой! Это с грибами, я же сказал.
- Мелочи, мелочи, тлен, пустота, - сказала тётушка, рассматривая пирожок в бумажной полосочке, - Вопрос не в грибах, Мишенька…
И Мойша понял: это он! Самый большой, самый страшный монстр - Серьёзный Разговор!!! Мойша сделал глаза погрустнее, и присел рядом.
Вот, - подумал он, - я во всём виноват. В каждой малой букашке, что проклиная мою ногу, идёт к своей цели дольше, ибо нога моя препятствует ей, в каждом листочке дерева, что брезгует упасть на мои плечи и пропускает свой рейс на листопад, в каждом шорохе краски на лавочке – я виноват! Ибо ведаю, что творю, - пальцем её ковыряю! Виноват, виноват, виноват!
Он знал - действовать надо на упреждение и есть себя самому, успеть раньше, чем за него возьмутся его любимые женщины. Мойша достал внутреннюю ложечку и принялся с наслаждением себя поедать.
А любимых женщин у Мойши таки было: жена, мама, тетя, пять сестёр, дочь, и даже тёща. Мойша осознал, что перепутал порядок расстановки любимых женщин! Жена же идёт после мамы, такая диспозиция! Или перед мамой?
Виноват, виноват! В каждой слезинке каждого ребенка, виноват! Ибо противно богу смотреть на меня и он... тут Мойшу вырвала из бассейна с наслаждениями тётушка:
- ..не виноват…
- Что? – переспросил он.
- Ты не виноват, Мишенька. Тебе просто не хочется никого расстраивать. Ведь я же всё понимаю, ты добрый мальчик, а не эти Розенфельды, – и тут тётушка ударила из тяжёлого вооружения, - Мойша, если бы не они, ты не поменял бы своё имя на Марка!
Миша поднял взгляд от букашки в траве к дощатому забору напротив. Забор молчал. Свет бежал от забора, от домиков, и от козы, что щипала траву прямо у забора. Свет был гоним тучей, и там, над забором, козой, и домиками делалось потемнение лазури. Или глазури? Чистое небо ведь, как глазурь на фарфоре, и само небо, как чаша или блюдце из тонкого…
- … шкаф тебе нужен, а кроме меня никто не подумает, что тебе нужно. Ты о себе никогда не подумаешь, маме некогда о тебе подумать, Розенфельды тем более о тебе не подумают, а кто о тебе подумает?
Мойша-Марк слушал. Из слов тётушки выходила совершенно гениальная мысль: тётушка принимала на себя авторские права на Мойшу, с полным отчуждением Мойши от управления собой, как объекта пользования! Этакий, извините, лицензионный договор, по которому Мойша и думать о себе не мог, и не имел права. Более того, этого права он не мог предоставить и третьим лицам.
Тетушка продолжала говорить, упоминая его жену, но на месте жены Мойша теперь слышал "третье лицо". Стало понятнее и не так страшно.
- Твоё это третье лицо, - говорила тётушка, - считает, что твоя тётя желает сделать тебе плохо, а себе хорошо. Что твой шкаф нужен тёте, а не тебе. А тебе нужно только слушать, что тебе говорит третье лицо и радоваться! Но ведь и у радости должна быть совесть! У тебя не только жена и семья, Мишенька, у тебя книги. Ты взрослый человек и нажил книг на собственный, личный шкаф, как приличный человек. И третье лицо не должно вмешиваться в твоё счастье!
Вот оно, оказывается, в чём моё счастье, - обрадовался Мойша. Как хорошо, что мысли о себе я передал по лицензии тётушке! Теперь вот без всякого труда получил ответ на сложнейший вопрос.
Коза ела траву. Внутри козы была трава, как внутри тётиного пирожка капуста. И коза без этой травы внутри себя не была целой, как тесто само по себе не бывает пирогами с рыбой. Виноват, виноват! В мыслях своих предал тётушку свою! Наполнил в мыслях сейчас капустой пирожки её! И Мойша снова опустил взгляд в траву, где букашка ждала его и вернулась к мучениям своим, толкаясь в Мишин ботинок.
- … могли бы выделить тебе под шкаф целую комнату! – говорила тётушка.
Могли бы. Мойша занимает должность (тётушка права!), Мойша – клад, за который все вокруг должны отрывать себе руки и на коленях беречь его, а Розенфельдам он достался просто так (нельзя здесь возражать!), и ради них он приехал из Берлина (вообще-то из Парижа, но и тут нельзя возражать), а они молчат.
Всё было правильно и просто. Но если бы всё было так просто, небо не хмурилось. А оно хмурилось. Оно так решительно хмурилось, что свет бежал. В небе проступали точки от горя, тоски и нежной печали - то серые, то сизо-голубые с розовыми разводами. Это виноватые люди посылали небу своё раскаяние, и небо вмешивало его в тесто, из которого лепило свою красоту.
Мойша чувствовал себя в большой команде. Небо - не шутки, его в одиночку не сделать. Сахарно-карамельное небо влюблённые парочки дружно делают всю ночь. Чистое лазурное небо делают русские, раскинув руки посреди поля, или обняв берёзы. А Мишина тётушка с сестрицами регулярно делают небо с красивой сине-зелёной тучей, на которую Мойша с детства любил смотреть и ждал её. Главное, помочь небу вырастить такую тучу...
- И я тебе ещё, в тысячный раз говорю, и Сара с Розой тебе скажут: твоё третье лицо доведёт и тебя, и меня, и маму, и сестёр твоих до бесплатных коек у пана Кабардина. Шкаф ей не нравится! Да это же чистое, заточенное оружие в её руках - шкаф! Третье лицо специально не даёт мне уговорить тебя купить тебе шкаф! Чтобы ты страдал, чтобы я плакала, чтобы мама не спала, чтобы сёстры смотрели в окно с печалью в глазах. Вот чего добивается твоё третье лицо, Мойша, - тётушка говорила всё это, выставив вперёд руку с пирожком, как Цезарь свиток.
- Виноват, виноват, виноват - в такт качающемуся пирожку думал Мойша.
А небо в поисках вкусненького, нисколечко не стесняясь, плотоядно протянуло пальцы в Мишины мысли. Виноват, - заботливо раскаивался Миша. И молодец, – благодарило небо, облизываясь грозовой тучей.
- Тебе тётушка хотела посоветовать добро, нашла шкаф у пана Блеймана, за такие деньги, как он не хочет. Мойша! Или ты у нас теперь Марик? – брезгливо скривилась тётушка. Вот оно: самое больное. Марик! Виноват, виноват! Зачем сменил имя «под француза»? Зачем сделал больно …
Поднялся свежий ветер, из лавки вышла пани Оршанская.
- Ты опять кушаешь мальчика для его счастья, здравствуй, Фира! – здороваясь, подошла пани Оршанская. Но тётушка не увидела в пани Оршанской друга, а напротив:
- Тебе заплатили за пирожок, ты будь счастлива у себя дома, Роза, - ответила тётушка.
- Опять на шкаф уговариваешь? - спросила тётушку Оршанская.
Небо сытно растило тучу. Красивая туча медленно летела куда хотела, и была она двухслойная, как пирог. Светлое, хрупкое облако прижимало к себе тёмно-синюю грозовую тучу и парочка скоро начнёт искрить молниями от такого счастья, думал с улыбкой Мойша.
- Я не могу смотреть, как он спотыкается о книги! - говорила тётушка.
- А ты не ходи смотреть! – отвечала пани Оршанская, - ты будь счастлива дома!
И туча, наконец, пустила на землю дождь.
"Винова..", - оборвалась Мишина мысль. Тётушка бросилась к пани Оршанской, попытавшись утащить с собой Мойшу за руку, но он вырвался и побежал.
Дождик бежал за ним до самого дома, чтобы там, уже у подъезда, накрыть ливнем.
Дома Мойша с порога закричал жене:
- Бася! Доставай тот холст! Я знаю, как его переписать!
Жена торопливо крепила тот холст, Мойша разводил краски, руки дрожали. Картина четыре года ждёт, катается с ним в Париж и обратно, а надо было всего лишь набраться смелости и отказать тётушке! И выросла туча, и дала цвета, и руки дрожали, спеша, торопясь успеть, пока туча ещё стояла в небе. Его личная, собственная туча. Он сам вырастил её.
На холсте хрупкое, нежное, зелёное облако влюблено подхватило синюю тучку в кружевном воротничке и вместе они полетели над городом. Внизу остался и свет, и дощатый забор, и коза с травой, как пирожок с капустой, и сытый покупатель пани Оршанской.
- Опять чего-то не хватает, - сказала Бася, осматривая картину.
- Светлого неба не хватает, - нежно сказал Мойша, настойчиво направляя жену поцелуями в спальню.
Роскошное пасмурное небо за окном разочарованно отвернулось и хлопнуло перед Витебскими поэтами и художниками табличкой с крупным полнолунием. Всю ночь на чистейшем небосводе сияла громадная зеленоватая луна, а утром в свежеиспечённой картине красовался яркий свет под грозовым нарядным облаком. Свет обнимал забор, козу и облако.
- Марк Шагал, - мурлыкала, пробуя на вкус его новое, Бася, под поцелуями.
Небо за окном, над городом засахаривалось.
«Над городом», начертал в углу картины Мойша.